Safiullin Rakhim (safiullin) wrote,
Safiullin Rakhim
safiullin

Categories:

Станислав Белковский "К тёплому морю"

частенько, принимаясь за прочтение и перечитывание русской классики, я вспоминаю этот уже не новый текст Станислава Белковского и его когда-то вскользь брошенную фразу "Существование русского народа оправдано уже только за то что дала миру русская литература, не считая всего остального".

этот текст когда-то был опубликован на уже исчезнувшем ресурсе gzt.ru. для того чтобы впредь не искать его, помещаю его, для памяти, в своем журнале.

--
Станислав Белковский "К тёплому морю"(памяти Василия Аксенова)

Год назад, 6 июля 2009 года, ушел Василий Аксенов. Последнее десятилетие на Родине оказалось для него не слишком удобным. Вдруг — неожиданно, а может, и вполне ожидаемо — возникла мода Аксенова не любить или, во всяком случае, не особо ценить.

Оказалось, что он уже никакой не живой классик, а анахроничный пережиток шестидесятничества. Что это он, оказывается, создал в советской литературе культ шотландского виски и бархатного пиджака. Что большинство его постсоветских романов— дань графомании, и ничего больше. Что за 20 лет он не смог найти толком подходящего сюжета, который не разваливался бы на ходу, а поздние описания любви тянут разве что на Bad Sex Award. Что стиль его окончательно превратился в помесь тяжести с пошлостью.

Это хорошо. У писателя не должно быть слишком много прижизненной славы. Должно что-нибудь остаться и на П.С. (После Смерти). Пройдет еще некоторое количество лет, и Василия Аксенова признают великим русским писателем. Потому что главное свойство великого русского писателя — сказать что-то главное о великом русском народе. Это удается далеко не каждому. Аксенову — удалось.

А что Гоголь писал отчаянно не смешно, Достоевский — страшно коряво, а Чехов — невыносимо скучно, это давно известно. В конце концов, если кто-то считается хорошим стилистом, то ему лучше работать в парикмахерской.

Пушкин открыл несколько основополагающих русских идей. Например, идеи побега и самозванства. Гоголь — подступился к тайне русской провинциальности. Из которой всякий столичный Ревизор может вить любые веревки. Достоевский разгадал русскую маргинальность, умение и стремление зависать над бездной. Чехов — довел идею провинциальности до логического завершения. Раскрыв главный русский мотив — уйти из своей провинции. И главную русскую проблему — принципиальную, онтологическую невозможность ухода.

Василий Аксенов тоже сумел сформулировать русского человека.
Его (человека) две основные задачи:
а) стать иностранцем, оставшись при этом русским;
б) вырваться из плена вечной русской мерзлоты (побег!) и найти Другую Россию, какая лежит, непременно, у теплого моря.
И тот не русский, кто всю свою жизнь не решает — хотя бы даже и тайно, для собственного бессловесного душеупотребления— задачи а) и б).


Уже в «Затоваренной бочкотаре» появляется далекая страна Халигалия. О которой грезит русский интеллигент Вадим Афанасьевич Дрожжинин. Умеющий кушать кофе с яблочным пирогом в гостинице «Националь»— о, вершина советской западной буржуазности! Аксеновский персонаж— главный и почти единственный специалист по этой стране из недосягаемого теплого моря. Все ее обстоятельства и подробности он знает наизусть. «По сути дела, Вадим Афанасьевич жил двойной жизнью и вторая, халигалийская, была для него главной».

Но, конечно, попасть в Халигалию ему не суждено. Не дают виз— ни въездной, ни выездной. Зато в Халигалии на халяву запросто побывал другой герой «Бочкотары»— Володя Телескопов, простой русский разгильдяй, не знавший о Другой России ничего такого рационального. «Божий плотник», непонятно как пристроившийся на теплоход «Баскунчак» — единственное европейское судно, побывавшее в Халигалии за последние 40 лет.

Потом была виртуальная Апельсиния, в самом сердце вечной мерзлоты («Апельсины из Марокко»). В «Ожоге» становится уже более определенно: альтернатива вечной нашей Сибири— Европа.

Мы — европейцы, лишь ошибкой Господней заброшенные на холодный, бесконечно остывающий край Вселенной. «Боже, боже, есть ли конец одиночеству? … даже тогда безденежный и брошенный в ночь наводнения на Аптекарском острове, я был не одинок и чувствовал за своей спиной мать-Европу, и она не оставляла меня, юношу-европейца, и была она, ночная, великая и молчала. Где ты?». Мать, что поют глухие струны, уж ты сумеешь, может быть, меня от ветра, от лагуны священной шалью оградить!

Надо бежать. Больше того, улетать — другого варианта не остается. «Глухой крик цапли, В Котором Слышался Шелест Сырых Европейских Рощ, Тяжелый Полет Цапли в Европу Над Костелами Польши, Через Судеты, Через Баварию, Над Женевой, В Болота Прованса, Потом В Андалусию».

Но чтобы бежать— необходимо отделиться от России. Здесь вновь всплывает проект русского сепаратизма. Который самому Аксенову воплотить не удалось— он-то полностью остался в составе России. Удалось— Солженицыну и Бродскому (каждому — в своем, совершенно отдельном варианте). Но это уже совсем другая история. «Down to Gehenna or up to the Throne, he travels the fastest who travels alone». Это — из Киплинга, взятое эпиграфом к «Ожогу».

В полный рост идея Другой России встаеёт, конечно, в «Острове Крыме»— лучшей аксеновской книге, которую когда-нибудь таки назовут великим романом. (Сейчас «Островом Крымом» как-то больше принято брезговать, но ничего— это временно).

«Крым» как сакральная земля появляется еще в «Ожоге». Так называется магаданская яма, в которой освобожденные из лагерей зэки ждут парохода на материк. (Беглецы — корабля на Большую Землю, которая может оказаться Европой, а может— чем-то другим). В «Острове Крыме»— заветный сепаратистский проект реализовался. Не в индивидуальном, а в коллективном варианте.

Вот именно так только и может выглядеть идеальная Россия— маленькая страна у теплого моря. Не имеющая ничего общего с гигантскими, нечеловеческими «льдами Йошкар-Олы». Если Другая Россия и проникает в первую, основную, огромную, страшную и холодную, то только с этнографическими целями.

«Лучников пошел по обочине обледеневшего шоссе в сторону города. Он поднял воротник своего кашемирового сен-жерменовского пальто, обхватил себя руками, но мокрый злой ветер России пронизывал его до костей, и кости тряслись и, тупо глядя на тянущиеся в полях длинные однообразные строения механизированных коровников, он чувствовал свою полную непричастность ко всему, что его сейчас окружало, ко всему, что здесь произошло, происходит или произойдет в будущем».

А там, на песчаном и галечном берегу,— мечта русского сепаратиста. «Считалось почему-то, что Симферополь с его нагромождением ультрасовременной архитектуры, стильная Феодосия, небоскребы международных компаний Севастополя, сногсшибательные виллы Евпатории и Гурзуфа, минареты и бани Бахчисарая, американизированные Джанкой и Керчь, кружева стальных автострад и поселения богатейших яки— менее опасны для идейной стойкости советского человека, чем вечно пританцовываюшая, бессонная, стоязычная Ялта, пристанище киношной и литературной шпаны со всего мира».

И тут начинается, развертываясь во всей полноте, та самая главная русская трагедия. Описанная Чеховым (см. выше) невозможность ухода. Из ледяных объятий канонической России, лежащей то ли на одной шестой, то ли на одной седьмой части суши, вырваться— невозможно. Особенно если ты русский интеллигент— представитель особого, объективно существующего и данного нам в ощущение подвида представителей русской цивилизации.

Андрей Лучников, главный герой «Острова Крыма», подчиняет себя Идее Общей Судьбы (ИОС). В результате воплощения которой Другая Россия должна слиться с Россией-Матерью в лице СССР и, конечно, погибнуть. Эта будущая гибель очевидна для Лучникова, как и для всех прочих иделогов Общей Судьбы, но нимало не смущает его / их. Он свободно идет гибели навстречу, увлекая за собой всю маленькую и успешную ДР, счастливо и странно состоявшуюся на Черном море.

Так и должно быть. Идея Общей Судьбы терзает и пронзает русского человека (или русского интеллигента, если угодно), как Вселенную— холодное (температурой три кельвина) реликтовое излучение, возникшее в момент Сотворения мира. Бежать навстречу России, чтобы она наказала тебя за это,— вот тоже неразрешимый секретный код русского и русскости.

Россия никогда не бывает благодарной своим чадам и порождениям. Особенно за то, что они хотят сделать или уже сделали для нее. Всякий, кто хочет почему-то быть русским, должен это понимать.

Освободиться от смертельных объятий России может только тот, кто поставил себе защитный экран от реликтового излучения, транслирующего Идею Общей Судьбы. Во времена Империи — это удавалось немногим. После Империи, в эпоху Заката России, это уже удалось миллионам. Это и есть первая настоящая русская революция, какую познала история, если разобраться.

В постсоветской России идея общей судьбы почти уже не слышна. Благополучно отделились все — от олигархов до студентов. И потому Россия перестала их/нас убивать. Мы перешли жить в мирное время, где Основная Россия ничем не отличается от Другой, и потому их обеих уже почти и не существует.

Крым как terra sacra в последний раз всплывает (во всех смыслах) финальном романе Аксенова «Таинственная страсть» (кажется, отчасти переписанном издателями— родственниками Роберта Рождественского, но в данном случае это неважно). Здесь, как ни странно, Другой Россией становится утонувший Советский Союз— точнее, его теплая часть, после гибели Империи переставшая быть Россией. (Это просто наказание с особым цинизмом, не иначе!). А храмом ДР— парк Литфонда. Оказалось, что путешествие к теплому морю возможно не только в пространстве, но и во времени. И оттого главное русское путешествие выглядит еще более безнадежным.

Если бы наши правители не были историческими дураками, они купили бы сейчас у Греции, терпящей финансовое бедствие, семь Ионических островов, чтобы сделать там Другую Россию. Республику Семи Островов, как она называлась и встарь. Там бы мы избавились от клаустрофобии (отчего всю жизнь так рвались взять Константинополь с его проливами!) и непреодолимой зимы. В конце концов, те земли нам не чужие. Там были и Каподистрия, и адмирал Ушаков. Но, эх, ни черта не выйдет. Понятно, почему.

Василий Аксенов вернется и будет оценен — не как персонаж полусентиментальных мемуаров, а как большой русский писатель — тогда, когда для этого созреют исторически необходимые предпосылки. Когда снова станет актуальной тема о России. Сейчас она совершенно не актуальна, но мы подождем. Ждать и догонять — любимые русские занятия.

«Я люблю этот Остров, память о Старой России и мечту о Новой, порты скалистого Юга, открытые на весь мир, энергию исторически обреченного русского капитализма, девчонок и богему Ялты, архитектурное буйство Симфи, тучные стада восточных пастбищ и грандиозные пшеничные поля Запада, чудо индустриальной Арабатской зоны, сам контур этого Острова, похожий на морского кота. Я столько лет отдал этому чуду натуры и истории, и неужели все это может пропасть по велению какого-нибудь Пренеприятнейшего, вопреки всем смыслам… О Боже, я должен этому помешать!»
Tags: Белкловский
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment